Maria Stepanova

Действие продолжается у воды,
Война не на жизнь, траншеи, мечи, кирасы,
Левый берег войны занимают жиды,
На правом стеной стоят пидорасы.

Эта битва идет пешком, никогда не кончится,
Перемолет и зажует пятьсот поколений,
Настоит на своем, как ядерная зима,
Потому что с небес их атакует конница,
А из-под земли наступает тьма,
Уязвляя пяту и врозь разводя колени.

Каждый из нас стоит на том или этом.
Каждый из нас не сразу сложил оружие.
Каждый из нас, покуда еще живые,
Смотрит туда, где советуются хорунжие,
Свищут и перекликаются ездовые,
Где поневоле делаешься поэтом.

Возьмите меня в жиды или пидорасы,
Я мечтаю об этом с третьего класса:
Стать за вас оленем или бараном,
Жертвенной телкой или толстою теткой,
Девственницей, явленною в кустах!

Я с мечом в груди пою и не умираю
На войне, ведущейся на подступах к раю.
...

The action continues by the water,
A fatal war, trenches, swords, cuirasses,
The Yids occupy the war's left bank,
The faggots stand in formation on the right.

This battle takes place on foot, it will never end,
Will grind through and chew up five hundred generations,
Will have its own way, like a nuclear winter,
Because cavalry attacks them from the heavens,
While darkness comes on from under the ground,
Piercing the heel and poking the knees apart.

Each one of us stands on that bank or this.
Each one of us didn't lay down arms at once.
Each one of us, long as we're still alive,
Looks toward where the flag-bearers are consulting,
The riders whistle and shout back and forth,
Where willy-nilly you turn into a poet.

Let me join the Jews or the faggots,
I've been dreaming of this since third grade:
To become a stag or a ram for you,
A fatted calf or a pudgy aunt,
A maiden, miraculous in the bushes!

With a sword in my chest I sing and do not die
In the war waged on the foothills of paradise.
...

Собираются последние песни,
Бойцы невидимого фронта:
Выходят из окруженья,
По две-три строки бегут из плена,
Являются к месту встречи,
Затравленно озираясь.

Как они зачерствели,
Уже не размочить водою!
Как они одичали,
Не могут сказать по-русски.
Но старыми, умелыми руками
Они раздают патроны,
До света зрячими перстами
Они «калашников» перебирают,
Извлекают, охнув, из раны,
Глубоко засевшие буквы -
И к утру, обойдя заставы,
Они входят в бессонный город.

И молчат, пока грохочут пушки.
И молчат, пока грохочут музы.
...

The last songs are assembling,
Soldiers of a ghostly front:
Escaping from surrounded places
A refrain or two make a break for it
Appearing at the rendez-vous
Looking about them, like the hunted.

How stiffly unbending they are
Running water won't soften them now!
How unused they are to company
The words don't form as they ought.
But their elderly, skillful hands
Pass the cartridges round,
And until first light their seeing fingers
Reassemble Kalashnikovs,
They draw, with sharp intake of breath
From wounds, the deeply lodged letters -
And towards morning, avoiding checkpoints,
They enter the sleepless city.

In times of war, they fall silent.
When the muses roar, they fall silent.
...

Не жди нас домой, дорогая,
Ни друга, ни меня.
Докладываю обстановку:
Кругом одна война.

Базируемся в землянке
На самом дне земли,
Над нами бьют огнеметы,
Но мы от них ушли.

И те, кто здесь недавно,
И те, кто уже давно,
Лежат во тьме, как домино,
И слушают свое кино
И между нами земля течет
Густая, как вино.

Мы были людьми. Теперь мы
Белковая уха,
Мы запах слез и спермы,
И корни, и труха.

И сам я только клок сукна,
Обожженного по краям,
А тот, что стоял с тобой у окна,
Состоит из глубоких ям.

Когда на стол под полку
Поставят десяток блюд,
Когда затеплят елку
И аве запоют,
Когда ледяную корку
Копытом пробьет верблюд -

Ни золото, ни ладан,
Ни смирна, ни смола
Не справятся с гладом и хладом,
А значит, ты лгала.

Не стой, не стой над этой кустой,
Не перебирай корней.
Я край одежды давно пустой,
Земля лежит на ней.
...

Don't wait for us, my darling
Me and my friend been took.
Reporting back from the front, sir:
There's war wherever you look.

We're based down in a basement
In the deepest depths of the clay
They're throwing flames above us
But we've gone away

Some arrived only lately
Some at the beginning of time
All of them flat as playing cards
Fallen in the grime.
And the earth that flows between us
is thick as wine.

We were men but now
We're amino acids in soup
The smell of tears and sperm
And bonemeal and gloop

And me I'm singed at the edges
A piece of felted wool
The one who stood at the window with you
Is made of deep hole.

When they lay that table
With plates on damask cloth
When they light the Christmas tree
And sing Ave to the host
When a camel hoof
Breaks the icy crust -

A king's ransom: gold
Frankincense and myrrh
Won't light us through the cold
Won't ward off the hunger
So it was all a lie, my girl.

No need to caress the brambles
Or finger through the copse
I'm the empty corner of old cloth
The earth has lain on top.
...

Общего ничего, кроме тепла и шерсти,
Одинаких ключей и девяти отверстий,
Наполняемых чем? влагой, сластью, говном;
Накрываемых ртом; закрываемых сном.
Выпекающих: кровь, слезы, детей и серу.
Окружающих: суть или чужую плоть.
О девяти своих я захожу и села
Снять. Постояла быть. И направляюсь плыть.

Розовы и желты, крупные как младенцы,
Голышом - нагишом - по уши в полотенце -
Стайки деводерев пересекают пол.
Каждое входит в душ, томно склоняя ствол.
Нужно, как виды вин и сорта куропаток,
То ли классифици, то ли полюбопы:
Вот пластины ключиц; вот паруса лопаток.
Нужно занесть в реестр каждый подъем стопы.

Скоро таких не станет. Скоро доставят смену.
Здесь перетянут бархат, там перестроят сцену,
На сочетанье кости, кожи и черных кос
Будут дивиться гости, не пряча слез.

Впрок молодой-красивый
Или дурной-хороший
В детском саду играет:
Трогает твою сливу,
Причащается груше,
Воду ртом собирает:
Безсвязная, резная наследует зима,
И брата не узнает животное ума.

Этот столб водяной может стать ледяной,
Разум заразой и воздух газом,
Голубки-Любки сомкнутою стеной
Замаршируют по лабазам.
И дверь, что открывалась на плавательный куб,
Откроется на малость, как зиппер на боку.
И выступим из тапок, коронок и часов,
Из соположных тряпок, ногтей и голосов.

И в ноздри, рты и уши, как с чайника дымок,
Толпой повалят души,
Сорвавшие замок.

Но, как в школе лесной, все же шумит излишек
Кремов, уст и волос, мышц и подмышек.
Автозагар и стыд, словно лисицы нор,
На поверхность тела глядят в окуляры пор.
Но, как в скотском вагоне, где в тесноте и матом,
Бродят квадраты пара и долгий вой,
Непреступное, небо становится братом.
И кто-то поет в душевой.

В пионерлагерях, в синих трусах июля,
То упираясь, то поднимая флаг,
Первое я, насупленное, как пуля,
Делает первый шаг.
И хмуря пейзаж, как мнут в кулаке бумагу,
Почти небесами гляжу на него. И лягу,
Как та шаровая молния, на поля -
В один оборот руля.
...

В отделении нам еще разрешают курить,
Понимают: работа такая, надо курить,
Одного на ходу догоняют: эй, командир,
Второй от стола поднимает глаза на дверь,
Второй от суда поднимает глаза на крюк,
Там лампа туда-сюда, Светлана, что я скажу,
Когда сотрясется земля, и почва разинет рот,
И арестованные заколотят в стенку?

Третий встает, у него заслуги, и все при нем,
Но позвали, и он идет.
«Жди меня на рассвете», - он говорит товарищам,
Будто он и они это он и кто-то другой,
Кто один как Иов и ждет его, словно бури.

Что за синий знак на руке у него, сестра?
Это сильный знак на руке у него, подруга.

Там написано как-то так: любимый,
Мой любимый, ты, береги себя, не бери при всех,
Позвони родителям, в среду возьми отгул,
Не возьмешь - постарайся вести себя хорошо
И зови, если что, зови меня, если что.
...

They still allow us to smoke in the office,
They get it: this kind of work, you have to smoke,
They run after one as he's walking: hey, commander,
The second from the table raises his eyes to the door,
The second one from the trial raises his eyes to a hook,
There the lamp's swaying back and forth, Svetlana, what'll I say
When the earth quakes, and the ground opens its mouth,
And the arrested earn their execution?

The third one stands up, decorated, and he has everything,
But they've called him, and he goes.
"Look for me at dawn", he said to his comrades,
As if he and they are he and someone else
Who's alone, like Job, and waits for him like for a storm.

What's that blue sign on his arm, sister?
That's a powerful sign on his arm, girlfriend.

There it sort of says: beloved,
My darling, take care of yourself, don't use in front of everyone,
Give your parents a call, take time off on Wednesday,
If you don't take it - try to behave yourself,
And if there's anything call, if there's anything call for me.
...

Красивая, молчаливая, то есть по-русски едва-едва,
Мне нравится ее окружение, пряники, сахар и вся халва,
Вся и всяческая халва источает хвалу,
Когда она в углу и отвешивает товар.

Пальцы ее берут за бока померанцы, за шеи - груз
Зеленоватых, стоптанных, сладко стонущих груш,
Темную плоть баклажана она погружает в белую
Плоть хрустящего пластика; и рождается ценник.
А хурма ей - как мать, и она на нее не глядит
И стыдится своей публичной профессии.

Я задаю ей вопрос, и она не дает ответа.
Я захожу как вор, и она не удержит вора.
Слабая ее, ее дешевая рабочая сила
Вся собралась в руках и не вынесет разговора.

Ее и общий отец сойдет на ны, как лавина,
Едва она окажется не невинна.
Ее и общий отец, старший вожатый,
Главный врач нагорной пустой больницы,
Где чьи-то ребра, как ложесна, разжаты
И страх разводит сплюснутые ресницы.

Ее и общий отец, он грядет за дочью,
По темной трассе тянется днем и ночью,
Как полоса тумана у стен вагона.
Когда его армии проберутся в город
И станут у Красной площади костью в горле
И скорым пойдут по путям, утоляя голод,
Снимая тулупчики у самокатной голи,

Мы будем их дожидаться на дне кургана,
Где менеджер Юля сегодня ее ругала.
...

Заседание начинается, всё шуршит,
Свидетелей выводят и вводят новых,
Второпях выносится приговор,
Обвиняемый превращается в осужденного.

Приговор приводится в исполнение,
Обычно при этом врач и начальник тюрьмы.
Родственников сюда не пускают.
Журналистов тоже сюда не пускают.
Сюда запускают осужденных, по одному,
Фиксируют плечи, щиколотки и запястья,
Дают покурить в последний,
Дают укол, дают переменный ток,
Осужденный превращается в медведя.

Родственники их обычно не забирают,
Хотя я знаю один исключительный случай:
Держат на даче, с охраной, там лес до краев.
Невостребованные расходятся по зоопаркам,
Цирковым коллективам, частным живым уголкам:
Неагрессивны, хорошо обучаются,
Ходят на задних, «мама» порой говорят.

(Женщину, переодетую в шкуру охранника,
вежливо усаживают в воронок.)
...

The session begins, everything rustles,
They lead witnesses out and lead new ones in,
The sentence is delivered in haste,
The accused turns into the convicted.

The sentence is brought into action,
Usually with the doctor and the prison director.
They don't allow relatives in here.
They don't allow journalists in here either.
They let the convicted in here, one by one,
Arrange their shoulders, ankles and wrists,
Let them smoke one final cigarette,
Give them a shot, give them alternating current,
The convicted man turns into a bear.

The relatives don't usually come to pick them up,
Although I do know of one exceptional case:
They keep it at the dacha, under guard, to live out its years.
The unclaimed ones are distributed to zoos,
To circus troupes, to private animal collections:
They aren't aggressive, they can be trained well,
They walk on their hind legs, sometimes they say "Mama".

(The woman disguised in the pelt of a guard
is politely ushered into a ‘Black Mariah'.)
...