Yuri Starostin

Rookie - 200 Points (4.07.1972.)

The woman of a mountain (The berg-ine) 1.3 Rasul Gamzatov


Oh, God! It's awful!
Forever disgraced us!
Retreating, so you will be burned!
Shameless, out of my sight! »

«To howl is late, donkey ear,
You has spoiled a daughter, -
Ali said furiously and hollow,
Darkened as a night. -

A fouler meat a mistress
Throws to a dogs always.
What is you to cast? Hand me
My dagger soon here! »

Ali was mad in the offend.
Look flashed like a blade.
Suddenly Asya became. He saw
The dagger on her palms.

Forward stretched the arms,
She whispered:
«Father,
Guilty only I am in your torture,
Kill, and to a torment the end.

I don't want to live on the adat,
And I would prefer a death, believe me...»
Ali reached for the bulat,
Grabbed... and threw it at the door.

The face closing by the arms
And, in a fever, shivering:
«Get away, ' he moaned, ' you are rock,
No, a stone have the soul.

And you are gvangvadiro that brings a grief
In the house of a berger, exactly.
Did not you tell dishonored me?
Go, hated, away! »

Daughter drove from home, sullen,
He gathered in the mountains, so there
To tell to an eagles her thoughts
To the horse, yes to the deserted ridges.

And in the room of Asya, where it was
The dowry folded in the row,
Hadijat is prayed allah
Folded the palms on the death:

«Kill me, oh God, by the strike
Or by a thunder as by a blade! »
And her daughter went barefoot
On the old dress in the rayon center.

The road meandering by a spiral,
The moon climbed over the mountains.
Glittered the dagger of the shepherd
Is lying in the yard, near the threshold.

* * *

Ready leaved Ali to shove
The leg in the stirrup.
But in his sakla at this time
By a crowd the neighbors went.

He looked calmly in their eyes,
Though immediately, like a flash of a thunderbolt,
The owner noticed his dagger
In the arms of partorg Isa.

Carelessly to the ground by the handle
That kept its not without a reason.
That the talk will be unsweetened,
The master take indeed in the calculation.

He said to Isa:
«An instructions
You come to me to read? Be quick!
And also bear in mind that the govern
Don't pay for its a workdays».

«I congratulate familiar
Came here not alone.
The adat you are defended heroically,
Well, just second Ragbajin».

The face of Ali get whitened:
«Let you apart a jokes!
Do not poke in the family business,
The owner is one of the family.

A papaha that bought by me,
I can wear anyway as please:
I want - in the bashlyk behind the back,
I want – behind the belt on the side.

Mine! And I can even from an abrupt
I throw its in a waterfall.»
«Better about the head you would remind»
Hadijat thought here.

«And if honestly about the deeds
You wanna, party organizer, say,
It would be very useful
Another newspaper to open.

And pulled out the oak drawer,
In the chest he found the newspaper
And with the proud, angry and harsh,
He put it on the table.

And in this national newspaper
That there was opened, patting,
Before the all country in the portrait
He stood holding a lamb,

«Even Moscow photographer
You would make photo with a camel,
You can't a paternal power
Exceed, and you exceeded,

And the newspaper does not justify
Yours act! – Isa shouted. -
Makhach looks on us from the portrait,
You better look to son's eyes! »

«Leave...» And, clip on the word,
He felt a lump in the throat,
Move the papaha on the brow,
The owner stepped over the threshold.

Not young, but an agile to envy,
He sprang up into the saddle at the porch
And in the mountains, slightly ducking,
He urged his stallion by the gallop.

And soon, as sink in a cloud,
He hid behind the river afar,
I'm sorry, after him looked
Thought: «A fool you are, Ali.»

* * *

Oh foolish proud, it is not new
You keep a highlanders in the captivity.
All field you burn ready,
Angry on the one mouse.

Chircassian, though sweating to a salt,
To undress, you do not give, God sees.
And to take off, though the peeves whine,
The boots, you don't allow.

Oh foolish pride, it is not new,
That in my mountain side
You are in a noisy words at other,
And at another - in the horse.

At the third -in a noble тухуме,
That means in russian-in the kin.
At the fourth mountaineer - in the amount
Of them drunking in the sight.

At those- in the amuzginsky daggers
On the leather band, you are.
At those- in the daring kunaks,
In the famously twisted his moustaches.

Oh foolish proud, a lot of
You shed the blood of a men,
When the mind of a man will be able
Take you under the begin? !

Daughter drove out into the street roughly
Ali - grey-haired Chaban.
Or the daughter to him was unloving?
Or very liked Osman?

No, his mind was strong, like a warrior
And saw Ali is not alone,
That the Salman bald-domed son
Is unworthy his Asya.

Calmly, the man he is grated,
Would sent do not blow in a moustache,
Osman with his father to hell,
When would not a mountain namus..

Ali is feared a human rumors
More an evil failure,
It's like the rain, yes, cannot hide
The head anywhere from its.

Oh, highlander, you, push a calf
to the word in a favor into the jaws of the wolf.
In the cold water you jump,
If yours navel the river saw.

For a stupid proud generously
The fate punishes a fool.
Here Ali spat against the wind
And wipes a splashes from the face.

* * *

Osman, hearing that does not want
To go Asiyat for him,
Did not, as a nip eagle,
Lose his prestige.

When would happened with me
The same scandal before the wedding,
Through the earth I would fell,
For a thousand versts I ran away.

And this is not show and a sight,
In a longing do not gone because
That by a sharp thorn a resentment
Glued in his pride.

As before, by a smile snarled
And keeping the former importance,
He cheat the tip of the belt
On the forefinger.

In his mouth constantly
On the upper and lower teeth,
The crown sparkled as
The lighted matches in the dark.

And the thick lips spanked,
And loud the whole night in a row
To the different buddies, near to the club
He told about the Asiyat:

«Learned, probably, cow,
That I'm only a month to marry,
And it is because of the native
Father to upset afraid.

Known to her also that give a whistle
I should once more feasible,
And the girls themselves hang
Like a beads on my neck.

Oh, the wedding I will arrange with the pepper.
Hearing her dryer,
Fall with the ruptured heart
The one to you are familiar chaban.

Poor fellow, I sorrow him very much.
Glorified older, just to terrible.
And his daughter, by the way,
Don't tremble me to bit.

To a fox that fool girl is smarter.
And jump out, conversant I'm in it
She dreams for the gyaur,
To the water he carried her into the house.

To spit I am. Let she harlotry
With someone she want. -
And it is important spoke: -
By the charyks she will be expelled
Having fled from the boots! »

* * *

An expert on all the unwritten rules.
Osman to please other
The bosom buddies sent
Take their dowry at Ali.

«To know can where-from, told, pigs,
How a people eat a watermelons?
Let swallow a saliva now
And chase back my dowry!

But things to me not to bring:
Ali daughter touched its.
On the hill its download out.
The fire light up the night».

And the people saw in the darkness
As the flame by the crimson hand
Grabbed the gifted shalies,
The feather beds and the dear silk.

Be marveled at in the near aul:
«The neighbors are in their mind whether,
Or may, came to them in July
A winter in the white turban? »

The fire raged flaming
The gray ash flew.
And the former friendship of the two highlanders
Burned in it to ashes.

The evil flame calmed down,
But the reflection of it as a sin,
Similar to the red tiger
Hid itself in the eyes, not at all ones.

And by the dead buffalo-ine lay
The sprinkled hill by the ashes.
I know its to shuns
A grass on a spring to nowaday.

And in a former times, perhaps,
To two mountaineers genera in the trouble,
For a long time the steel daggers would
Have already been the matter.

* * *

Oh, I remember the time when
You study came by a big flock
In the first class, and at the tenth
There are only the four one of you.

In the opinion of many, your mind
Lay on the lap. And you
Only to rise, as soon
It would not be there.

And to a daughters, grown on the mountain,
Their fathers told in the villages:
Told, a knowledge is a stormy sea
And you is not swimmers and in the river.

Since a childhood, and for this reason
They are taught to reap and to mow,
And the water from the river in a jar
A daughter expected to wear.

And if this pitcher by the growth
Not less than the girls,
The water is not very easy
To deliver from the river to home.

Another left from the class of eighth
Because she was,
And yet for the hoar man,
Given by the will of the father.

The married recently, and like
She increased a ten years.
Another are divorced with the husband,
And she has not an eighteen.

And I remember, that it is not from a laziness,
Replacing the pen to a holder,
Not finished and the first degree,
Supoynat left a school.

Handed the rope her at the house,
Sent into the forest for a firewood,
To reach the knack in this grasp,
I swear, do not need a mind.

And an oil twice a week
To knock is not so wisely
In the pitcher, whose throat framed
From the evil eye by the shells.

She mill on the white mill
A golden barley,
Mowed and weeded the garden beds,
Milked the cows every day.

And the years - a whale of an universe
Flew, not knowing obstacles.
The worker was excellent
In the native family Supoynat.

Was give up unto her the human
Special, however, praise:
«Earlier of all to wake up same
And bake the bread till a dawn.

Strong her arms. Earlier of all
She clean the cattle.
Strong her feet: and a clay
To knead by its- the joy of one».

On the street with each woman,
Whose son was not yet married,
Mother, as the goods is for a sale,
Praised her Supinat.

When about the resignation of Osman
All the people around are knowing,
She, similar a trap,
Sensed suddenly a booty.

Pretend and loudly scream:
«Same one – and to appreciate not.
Ah, the shameless cat,
Her for Osman to kill is not enough! »

And about by Salmanov house,
Beckon the groom in the trap
Soup with a jar to the lake
Chasing twenty times a day.

A people of the most necessary shuffler
She managed to attract for a services.
And, as to say, do not bad
Anointed by the oil the rump.

Just worked deftly.
And on the move
Osman, submitting to the fate,
In the retaliation to Aliyev genus,
Marry decided on the Soup.

And to the girl in the shaggy fur coats,
By the light of the midnight star,
The three woos hurriedly came,
The three white as a snow, beards.

And at once they finished the case.
For the kind the bride do bare,
As the sly mother told her,
Do not forgot to cry at their.

And in the first evening to Osman
Her passed the house of Ali
With a mattress and other dowry
On the bumpy arba, they was arrive.

And the people laughed sarcastically:
«Soupoynat suits him! »
«The grass is not found, obviously,
And to a blackthorn the ass is very pleased.»

Blocking to the bride for a moment
The road by the large towing bar,
The seven young men on the spot
Was drained the jug with the bouza.

* * *

That marriage the mountains memorize:
The natives bacchanal with the guests,
And with the sweaty foreheads a dancers
Succeeded a friend to the friend three days

Thinned the herd sheep,
Tired the boilers from the fire.
The singers hoarse from the diligence,
Zurna do not tars three days.

Drinked, men have noisy,
A glass touched the glass.
And, on the leg the leg crossed,
Osman flaunt three days.

As a shah, sat on the throne,
Hoping from the strong bouza,
He joked and clapping in a palms
Tighten up the dashing moustaches.

He saw from the place of honour,
As the dishes were dragged to the table,
As, in the corner to hide, the bride
Sitting on the bare floor.

She was unable to funny:
Wanted to forget, to sleep.
The three colorful kerchief covered
Her face, shoulders and chest.

It seemed, someone torturing her.
Thank you, the friend girl wipe secretly
Her face and the sweat drop
By her handkerchief.

So to sit them in the village
In public and in private:
Osman as husband - on the chair,
Soup -on the floor as a wife.

Henceforth already a drop of a sweat
No one wipe, though shout,
And sink into the pillow without an account
A flammable tears in the night.

A bottle of a champagne by the crowd
Appeared, leaving the stalls,
Re-memorize an andinkas by all,
That wear a white headscarves.

And, glorifying Osman willingly,
A friends of the groom drank to the dregs -
For the will that every year
The wife gave birth a son him.

For a will that a century
The happy life of the youngs stretched
And the worst in the world
The day of the wedding would be for them.

To the wife, quieted and miserable,
Suddenly shouted out, like an little owl,
Osman have rushed and by the stick
Hit her on the shoulder.

No, he had not violated the decency
Of an auls, jammed between the rocks.
Osman, observing the custom,
Invited the wife to the dance.

The berg-ine went by not a peahen,
Dim and pale, like a candle,
In that place her shoulder hummed,
Wherein the stick touched the shoulder.

And walked out on a flat roof
A wandering people at the wedding
And, expelling a boys from the roof,
Opened the account to a cuff.

The yard was, to the festivities for mercy,
Strewed by the wet stubble,
To a dust under the feet do not flying
In time a dancer sweeping.

And the pair replaced one by one.
Here metering Maksud on their toes.
Only his fingers danced,
And the people exclaimed: «Wah! »

Oh, fingers of Maksud, you are in a dance
Give a full tribute to the feeling.
And just on your pointer,
Maksud wife spinning.

Then with a short growth Omar
Aishat laughed a guests.
The cavalier puffed by samovar,
And he was to her till the belt.



Suleyman sthrew slowly
The lamb cooked meat
Aside from a laughter and a dance
In the glittering wedding chan.

By the back proped in the barrel,
The soberest of all countrymen,
He take a bite the piece by piece
From the most fleshy pieces.

Amirkhan sat on the threshold
With the plate of a white cheesecakes
And how many, savoring ate its,
Could not come off from its.

Rashid inherited from the mother-in
(Oh, how forgive the same one!) :
From Итля - what is easier? -
Forgot to invite Haji .

And those who could not cause drunken
Not a step to go myself,
Fonded to read an instruction,
Said bred on homes.

Mansur quarreled with Gimbat,
And the drunk scandal began.
Who was right, who is guilty,
Allah would - and he do not said,

One attack another,
Swearing fell off like a shot.
And a russian lash word
Featured in avarian speech.

Suddenly from the roof, as from the perch
Dagat cried by the cock.
«Hey, people, see, the bride
Going to dance with the groom! »

And three zurnachs on the steep
Are reminded suddenly on yourself.
A nuts, sweets and money
Flews under the feet to Soup.

She danced awkwardly,
Straight like an arrow.
And a dear new dress hide
Could not her big hands.

A boys stuffed the pockets
By a sweets of the various sorts,
And a five wedding adroit clown
Went by the head down.

And again a lezginka sounded,
A papahas flews in the crowd.
Oh mountain wedding, a lot of
Fun and sadness in you!

The moon rose over the top,
And here in the darkness of the court
Hearing a cry rooster:
The signal - to disperse time.

Guest wedding, sober or drunk you,
It's time to leave this house.
Already a musicians tired,
And the bed waits the suite.

And everybody left. And neither,
As a goat is in the wolf den,
The bride, downcast eyes,
Stood in Osman saclay.

* * *

«Salam! Congratulations. You're home!
Pull out from me the boots,
Tighten, as they are not chrome,
Easier... Not pluck out the legs.

That's it! Well! Good fellow!
With you we are right, believe me.
Pour a water from the jug in the pelvis
And wash a feet me now.

Be obedient like a wife, you.
Hey, why you are turned away? Either
Do you forgot that you should
Make a bed to us?

Well, well! .. Yes do not stand you by a pawn!
Put a cloth on a chair.
A night is as a pygmy beak... Do not linger.
What is said? .. Turn off a lamp! »...

He thought longingly, as on the tryzna:
«Your hearts are not beating in the mood:
Could you not to know, Soupoynat,
This is a married life.

You lose a name even.
And so you have in life:
«Hey! » shortly husband will tell you
And you respond immediately.

Where a stove, flaring up angrily,
So snort, so shoot again,
The mother-in-law will present to you tomorrow
A ladle, a saucepan and a sieve.

Turn, to say, daughter-in-law, in the kitchen,
You to rest no a free time...
An elegant dresses and shoes
You hide in the deep chest.

Its will lie there joyless
A many years - not a days.
You gift to yours daughter
At the wedding, all of these outfits.»

* * *

Reader, I agree with you:
Leaving Osman yard
It is time to return us to Asya
To continue the conversation on her.

You're right. Yes what to do with Soupa, -
No go out of my head.
So, see, she walking by the path
With a heavy handful of a grass.

So she cleans again at the threshold
To Osman his boots.
Sleep a little. Works a lot of.
The circles under the eyes is dark.

The corn on the palms is hard,
And the back is aching at the evening.
Need in the house and in the field
To work Soup until late.

She is no match to the eater for free.
The kitchen given her for an inheritance,
But only that Osman did not finish eat
Gets in her mouth to a dinner.

She cannot carry a rubbish out,
Though the husband beat of - all the same,
Her respect for the husband
Concluded in an obedience.

The wife of Nafi got sick.
Himself a water he brought to the lunch.
Soupa, laughed and said:
«He will stain the authority! »

These words to hear me is hurt.
My God, how much is a foolish
Soupa choosed in the life
The hard fate voluntarily!

Let's this story is not about her
But should, oh woman of the mountains,
I am straight, as required by a conscience,
Tell you now to reproach:

Reasonably from a gunpowder, a matches
Away hold and, by a soul
It is silly habitually
Be aside from the big life.

You go on a stones, though near
The road is open for all.
Wait, be ill, a healer to the home,
Though a doctors call is not a sin.

You do not sit with the men together
To the table.
«Sit down, do not afraid! »
As the husband does not beat you, if
You say to him, «take it! »

You are guilty, since now
Think, to a grandmothers under a type,
That you're not worthy a man
”Salam! ”, meet, to say.

In the dark corners before the light
Do not hide by a blinded owl.
A men to respect, but
Below do not be by a head!

Growing my daughter.
Before the wedding
A lot of a water will flow.
But today I would say
Is want looking forward:

Or will scowling by a cloud,
Like Ali I blame
Let out of the home my daughter better
Leave as is gone Asiyat!

* * *

Reaching the pass in the way,
We look forward from the height...
I am glad, Asiyat, that is not
«Osman Asya» you are.

The submerged highlands in the mist,
Puff up a fog in a gorges,
You leave barefoot, and soon
A girlfriend caught up you.

Caught up. By a crowd gathered around.
Marin took off the shoes:
«Take. I bought other,
Size we have like one».

Covered by a jacket your shoulders,
Aisha said, in his turn:
«It's warm, wool, of a sheep wool
Besides it will nice to you...»

Depart you from the family,
You left from the father's house,
But an aul girlfriends heart
Were on yours side.

Their feelings warmed you.
Already the pass is behind.
And the wind in the endless spaces
To fly offered to you with him.

And the river dart on the slopes
Called you with it at the same time...
But you are talking in the rayon
Already now in the center of the rayon.

And in the evening in this village,
Finding a shelter of the friends,
The pen dipped, a statement
You began to write in the Institute.

The lilac ink dry up,
Merged with the anxiety of a dreams.
You place in the fourteen lines
Yours biography.

Born in this year, mean,
In that year, mean, supposed the school.
And how much a thought I rethink,
How many a days I spent at the table!

Since an red autumn to the april,
Look how much a rows I wrote,
But I told about one week
Of yours life only.

Of course, you would are pleased
To the mail immediately hurry,
Yes the two photos must
To applicate to a papers.

And in the morning on the close street
You got the second corner
And here you could see
The local photo masterpieces:

Here is a horse racing.
The dashing rider from Gunib,
And a little away
Gafurov Abutalib
Portrait that I remember.

Yesterday a tinman, a boredom
And no a hour he knew,
The swollen veins hands
Lie down on his knees.

A slim pilot in the cap,
But the all family, like a platoon -
The older grey -haired in the middle,
He lives from the days of Shamil.

A milkmaid with the noble cow,
A shepherd of the collective farm flock.
On the white pillow of a down -
In somewhat a mother born - a boy.

A beauty girl of a proud bearing,
With a portfolio – a scientist little imp,
The taxi driver- behind the steering wheel,
On a barrel ride up- a winemaker.

And near, raised up a tambourine,
Artist Mui on the stage.
She performed here at the club
His favorite songs.

By the narrow siliceous path
To the top that is visible in a haze,
Go to stоrm a climbers,
And between them an one woman of a mountain.

An young projectionist -
A favourite things connoisseur.
Just above - the people's choicer:
Over the heart the crimson flag-let.

The tsovkinsky rope-walkers.
From Itl Kura that is healthy
And weighs as he admits,
Almost a ten pouds.

A papaha is on the every man.
Here a miracle is available completely:
Look, here the agent of the social insurance
Is starred on a rearing horse...

Photographer, though I devoted
In a verses to you, look around:
A life brighter any photos,
Understand me right, friend.

And the day was serene...
My feather, to the point faster!
Photographer's name was Sergey.
Here Asya Sergey saw.

He, remarking a tie therefore,
Said, «Come in. I ask».
«Two of the cards to me. To a documents».
«For you what you want. I ask».

And now you're stuck in the chair,
Back he retreated for a moment.
«A head slightly re-bent.
So here it is. Smile! That's so! »

After spending under a black tippet
Bended as the older:
«Shoot! » said and promptly
An yellow cap flash from the pipe...

I saw the pictures tomorrow
And was grieved as a poet.
No, this is not Asya. Not true!
Here I will paint a portrait.

Look: on this portrait,
As the day, her cheeks are white,
More red than the East at a dawn,
And, similar an evening, swarthy.

And an eyebrow – a flying birds.
Sometimes I met this kind
At a women in the cossack villages
And in the villages over the rapid Kura.

Like me, you have not a strange,
And you're not laughing in the mustache,
That draws a mole of a Hindustan daughter
On the forehead for a beauty.

Here I must without a delay
Say, that, darker than agate,
Asiyat have a birthmark
On her left cheek from the birth.

And her stan is thin, as
At the slender circassian brides.
And spit such that it is difficult to
In one describe their sitting.

When I look Asya spit,
Believe me, friends,
I feel as from a cliff
The two black stream running down.

In the morning, sometimes in the village
She un-weave its at the window,
And like the midnight tulle
The wave obscures a window .

All life, I would be till a death
I sing about an eyes of Asiyat.
A shy, and a tenderness, and a courage are in its.
Her sight strike a hearts.

By every day in the mountains to be good,
Beautiful she is became.
And a chest, and a smile, and a neck
Are worthy, I swear, a canvases.

O poor photographer, as to many,
You are not lucky today!
Because by an tripod apparatus
You took only her shape shadow.


* * *

Overhangs from a tired branches
A persimmon and a dogwood ablaze.
The ripe wealth month -
An august entered in his right.

And, similar to the green pillow,
Forgotten on the old carpet,
Haystack with a broad crown
Shining by a dew at the dawn.

The chicks grew up and sharply
Rise up in the sky, soaring...
And the call of the pedagogical institute
Came to Asiyat by a mail.

She is in a hope and in an anxiety
She is in a doubt and in an anguish,
At the edge of the Hunzahsky road
She standing with a suitcase in her arm.

No one escort her,
Alone she standing at the road.
And an arm hold up again,
Seeing the car.

And soon, clutching the wheel
The driver shouted to her: «Sit down!
On a foot you go, berg-ine,
Already the all life! »

And disappeared with the melodious signal
Rise up the smoke in the wind,
A lorry is over the pass -
The queen of a rayon roads.

And towards the mountain capital
The field of a low wheat
Went after Asiyat,
Mane as a lion, a waterfall.

The heart songs of Mahmoud,
And a threshold of the father house,
And the crest of the peak, from that
A noisy stream breaks.

The curse of a dear father,
His dagger blade,
And the mother bitter word,
And her secret tears.

The reader, with the fate do not arguing
And we look back,
Follow to the sea shore
For our with you Asiyat.


Ох, господи! Страшное дело!
Навек опозорила нас!
Отступница, чтоб ты сгорела!
Бесстыжая, вон с моих глаз! »

«Выть поздно, ослиное ухо,
Тобой избалована дочь, —
Сказал разъяренно и глухо
Али, потемневший, как ночь. —

Протухшее мясо хозяйка
Бросает собакам всегда.
Чего же стоишь ты? Подай-ка
Кинжал мой скорее сюда! »

Али был безумен в обиде.
Взгляд вспыхивал, как лезвие.
Вдруг Ася вошла. Он увидел
Кинжал на ладонях ее.

Вперед протянувшая руки,
Она прошептала:
«Отец,
Повинна лишь я в твоей муке,
Убей, и терзаньям конец.

Я жить не хочу по адату,
И смерть мне милее, поверь…»
Али потянулся к булату,
Схватил… и швырнул его в дверь.

Лицо закрывая руками
И, как в лихорадке, дрожа:
«Уйди, — застонал он, — ты камень, -
Нет, есть и у камня душа.

А ты гвангвадиро, что горе
В дом горца приносит, точь-в-точь.
Не я ли тобой опозорен?
Ступай, ненавистная, прочь! »

Дочь выгнав из дому, угрюмый,
Он в горы собрался, чтоб там
Поведать орлам свои думы,
Коню да безлюдным хребтам.

А в комнате Аси, где было
Приданое сложено в ряд,
О смерти аллаха молила
Ладони сложив, Хадижат:

«Срази меня, боже, ударом
Иль молнией, словно клинком! »
А дочь ее в платьице старом
В райцентр ушла босиком.

Петляла спиралью дорога,
Взошла над горами луна.
Лежал во дворе у порога,
Сверкая, кинжал чабана.

* * *

Готов уже ногу был в стремя
Продеть уезжавший Али.
Но в саклю его в это время
Толпою соседи вошли.

Он глянул спокойно в глаза им,
Хоть сразу, как вспышку грозы,
Кинжал свой заметил хозяин
В руках у парторга Исы.

Небрежно к земле рукояткой
Держал неспроста его тот.
Что будет беседа несладкой,
Взял сразу хозяин в расчет.

Сказал он Исе:
«Наставленья
Пришел мне читать? Не тяни!
А также учти, что правленье
Не платит за них трудодни».

«Тебя я поздравить по-свойски
Явился сюда не один.
Адат защищал ты геройски,
Ну, прямо второй Ражбадин».

Лицо у Али побелело:
«Оставь-ка ты шутки свои!
Не суйся в семейное дело,
Хозяин один у семьи.

Папаху, что куплена мною,
Носить как угодно могу:
Хочу — в башлыке за спиною,
Хочу — за ремнем на боку.

Моя! И могу даже с кручи
Я бросить ее в водопад».
«Про голову вспомнил бы лучше»,
Подумала тут Хадижат.

«А если о подвигах честно
Ты хочешь, парторг, говорить,
То было бы очень полезно
Иную газету открыть».

И, выдвинув ящик дубовый,
В комоде газету нашел
И с гордостью, злой и суровой,
Ее положил он на стол.

А в этой центральной газете,
Что вновь развернулась, шурша,
Пред целой страной на портрете
Стоял он, ягненка держа,

«Пусть даже фотограф московский
Тебя бы с верблюдом заснял,
Не можешь ты власти отцовской
Превысить, а ты превышал,

И не оправдает газета
Поступок твой! — крикнул Иса. —
Махач на нас смотрит с портрета,
Глянь лучше ты сыну в глаза! »

«Оставь…» И, осекшись на слове,
Почувствовал в горле комок,
Папаху надвинув на брови,
Хозяин шагнул за порог.

Не молод, но ловок на зависть,
Вскочил он в седло у крыльца
И в горы, слегка пригибаясь,
Галопом погнал жеребца.

И вскоре, как в облачко канув,
Он скрылся за речкой вдали,
Я с грустью, вослед ему глянув,
Подумал: «Глупец ты, Али».

* * *

О глупая гордость, не ново
Держать тебе горцев в плену.
Всю ниву спалить ты готова,
На мышь разозлившись одну.

Черкеску, хоть взмокла до соли,
Ты снять не даешь, видит бог.
И сбросить, хоть ноют мозоли,
Ты не разрешаешь сапог.

О глупая гордость, не ново,
Что в горной моей стороне
Ты в шумных словах у иного,
А у другого — в коне.

У третьего — в знатном тухуме,
Что значит по-русски — в роду.
У горца четвертого — в сумме
Им выпитого на виду.

У тех — в амузгинских кинжалах
На кожаных ты поясах.
У тех — в кунаках разудалых,
В закрученных лихо усах.

О глупая гордость, немало
Ты пролила крови людской,
Когда же тебя под начало
Взять разум сумеет мужской? !

Дочь выгнал на улицу грубо
Али — седоусый чабан.
Иль дочь ему стала нелюба?
Иль нравился очень Осман?

Нет, ум его тверд был, как воин,
И видел Али не один,
Что Аси его недостоин
Салмана плешивого сын.

Спокойно, мужчина он тертый,
Послал бы, не дунувши в ус,
Османа с отцом его к черту,
Когда бы не горский намус..

Али пуще злой неудачи
Людской опасался молвы,
Она словно дождь, да не спрячешь
Нигде от нее головы.

Ах, горец, ты, слову в угоду
В пасть волку толкаешь телка.
В студеную прыгаешь воду,
Коль пуп твой узрела река.

За гордость неумную щедро
Судьба покарает глупца.
Вот плюнул Али против ветра
И брызги стирает с лица.

* * *

Осман, услыхав, что не хочет
Идти Асият за него,
Не стал, как ощипленный кочет,
Престижа терять своего.

Когда бы со мною случился
Такой перед свадьбой скандал,
Сквозь землю бы я провалился,
За тысячу верст убежал.

А этот — не подал и вида,
В тоску не ушел оттого,
Что острой колючкой обида
Впилась в самолюбье его.

Как прежде, улыбкой оскалясь
И важность былую храня,
Он на указательный палец
Накручивал кончик ремня.

Во рту у него поминутно
На верхних и нижних зубах
Коронки сверкали, как будто
Зажженные спички впотьмах.

И шлепали толстые губы,
И громко весь вечер подряд
Он разным дружкам возле клуба
Рассказывал об Асият:

«Узнала, наверно, корова,
Что я лишь на месяц женюсь,
И то потому, что родного
Расстроить отца стерегусь.

Известно ей также, что свистнуть
Мне стоит разок посильней,
И девушки сами повиснут,
Как бусы, на шее моей.

Ох, свадьбу устрою я с перцем.
Заслышав ее барабан,
Падет с разорвавшимся сердцем
Один вам знакомый чабан.

Бедняга, мне жаль его очень.
Ославлен старик, просто жуть.
А дочка его, между прочим,
Меня не волнует ничуть.

Лисицы хитрей эта дура.
И выскочить, сведущ я в том,
Мечтает она за гяура,
Чтоб воду таскал он ей в дом.

Плевать мне. Пускай она блудит
С кем хочет. — 
И важно изрек: —
Чарыками изгнана будет
Бежавшая к ним от сапог! » 

* * *

Знаток всех неписаных правил.
Осман, чтоб потрафить иным,
Дружков закадычных направил
Забрать у Али свой калым.

«Знать могут откуда, мол, свиньи,
Как люди арбузы едят?
Глотают слюну пусть отныне
И гонят калым мой назад!

Но вещи ко мне не везите:
Али прикасалась к ним дочь.
На том вон бугре их сгрузите.
Костер озарит эту ночь».

И люди во тьме увидали,
Как пламя багровой рукой
Схватило дареные шали,
Перины и шелк дорогой.

Дивились в ближайшем ауле:
«Соседи в своем ли уме,
Иль, может, пришла к ним в июле
Зима в белоснежной чалме? »

Костер бесновался, пылая,
Взлетала седая зола.
И дружба двух горцев былая
Сгорела в нем сразу дотла.

Недоброе пламя утихло,
Но отблеск его, как на грех,
Похожий на рыжего тигра,
Сокрылся в глазах не у всех.

И мертвой лежал буйволицей
Посыпанный пеплом бугор.
Я знаю, его сторонится
Весною трава до сих пор.

А в прежнее время, пожалуй,
Двум горским родам на беду,
Давно бы стальные кинжалы
Уже оказались в ходу.

* * *

О девочки, помню, когда-то
Вы стайкой большой в первый класс
Учиться пришли, а в десятом
Осталось лишь четверо вас.

По мнению многих, ваш разум
Лежит на коленях. И вам
Лишь стоит подняться, как сразу
Его не окажется там.

И дочкам, подросшим на горе,
В аулах твердят их отцы:
Мол, знание — бурное море,  
А вы и в реке не пловцы.

И с детства по этой причине
Их учат и жать, и косить,
И воду из речки в кувшине
Положено дочке носить.

А если кувшин этот ростом
Не меньше девчонки самой,
То воду не очень-то просто
Доставить из речки домой.

Иная из класса восьмого
Ушла потому, что она
Была, да еще за седого,
По воле отца отдана.

Та в браке недавно, а вроде
Ей десять прибавилось лет.
Другая уж с мужем в разводе,
А ей восемнадцати нет.

И помнится, что не от лени,
Сменяя перо на ухват,
Не кончив и первой ступени,
Из школы ушла Супойнат.

Ей дома вручили веревку,
Отправили в лес по дрова,
Чтоб в этом постигнуть сноровку,
Клянусь, не нужна голова.

И масло в неделю два раза
Сбивать уж не так мудрено
В кувшине, чье горло от сглаза
Ракушками обрамлено.

На мельнице белой молола
Она золотистый ячмень,
Косила и грядки полола,
Доила коров каждый день.

А годы — касатки вселенной —
Летели, не зная преград.
Работницей стала отменной
В родимой семье Супойнат.

Была воздана ей людская
Особая, правда, хвала:
«Всех раньше проснется такая
И хлеб испечет досветла.

Сильны ее руки. Скотину
Всех раньше почистит она.
Крепки ее ноги: и глину
Месить ими — радость одна».

На улице с женщиной каждой,
Чей сын еще был не женат,
Мать, словно товар распродажный,
Хвалила свою Супойнат.

Когда об отставке Османа
Узнали все люди вокруг,
Она, наподобье капкана,
Добычу почуяла вдруг.

Притворно и громко кричала:
«Такого - и не оценить.
Ах, кошка бесстыжая, мало
Ее за Османа убить! »

И мимо Салманова дома,
Маня жениха в западню,
С кувшином Супу к водоему
Гоняла раз двадцать на дню.

Людей самых нужных пройдоха
Сумела привлечь для услуг.
И, как говорится, неплохо
Помазала маслом курдюк.

Сработано ловко.
И с ходу
Осман, подчиняясь судьбе,
В отместку Алиеву роду
Жениться решил на Супе.

И к девушке в шубах косматых,
При свете полночной звезды,
Поспешно явились три свата,
Три белых, как снег, бороды.

И разом окончили дело.
Для вида невеста чуть-чуть,
Как хитрая мать ей велела,
При них не забыла всплакнуть.

И в первый же вечер к Осману
Ее мимо дома Али
С матрасом и прочим приданым
На тряской арбе повезли.

И люди смеялись ехидно:
«Подходит ему Супойнат! »
«Травы не найдя, очевидно,
И терну ишак очень рад».

На миг преграждая невесте
Дорогу оглоблей большой,
Семь юношей тут же на месте
Кувшин осушили с бузой.

* * *

Ту свадьбу запомнили горы:
Кутила с гостями родня,
И с потными лбами танцоры
Сменяли друг друга три дня

Редела отара баранья,
Устали котлы от огня.
Охрипли певцы от старанья,
Зурна не смолкала три дня.

Подвыпив, шумели мужчины,
Стакана касался стакан.
И, на ногу ногу закинув,
Три дня красовался Осман.

Как шах, восседавший на троне,
Хмелея от крепкой бузы,
Шутил он и хлопал в ладони,
Подкручивал лихо усы.

Он видел с почетного места,
Как яства тащили к столу,
Как, в угол забившись, невеста
Сидела на голом полу.

Ей весело было едва ли:
Хотелось забыться, уснуть.
Три пестрых платка покрывали
Лицо ее, плечи и грудь.

Казалось, пытал ее кто-то.
Спасибо, подружка тайком
С лица ее капельки пота
Своим вытирала платком.

Вот так и сидеть им в ауле
При людях и наедине:
Осману как мужу — на стуле,
Супе - на полу как жене.

И впредь уже капельки пота
Никто не сотрет, хоть кричи,
И канут в подушку без счета
Горючие слезы в ночи.

Бутылки с шампанским гурьбой
Явились, покинув ларьки,
Напомнив андинок собою,
Что белые носят платки.

И, славя Османа охотно,  
Дружки его пили до дна —
За то, чтоб ему ежегодно
По сыну рожала жена.

За то, чтоб тянулась столетье
Счастливая жизнь молодых
И самым печальным на свете
День свадебный был бы для них.

К супруге, притихшей и жалкой,
Вдруг крикнув, подобно сычу,
Осман устремился и палкой
Ударил ее по плечу.

Нет, он не нарушил приличий
Аулов, затертых меж скал.
Осман, соблюдая обычай,
На танец жену приглашал.

Горянка не павой ходила,
Тускла и бледна, как свеча,
В том месте плечо ее ныло,
Где палка коснулась плеча.

И вышел на плоскую крышу
Гулявший на свадьбе народ
И, с крыши сгоняя мальчишек,
Открыл подзатыльникам счет.

Посыпан, веселью на милость,
Был мокрой соломою двор,
Чтоб пыль из-под ног не клубилась,
Когда проносился танцор.

А пары друг друга сменяли.
Вот замер Максуд на носках.
Лишь пальцы его танцевали,
И люди воскликнули: «Вах! »

Ах, пальцы Максуда, вы в пляске
Дань отдали чувству сполна.
И, словно по вашей указке,
Кружилась Максуда жена.

Потом с низкорослым Омаром
Айшат рассмешила гостей. 
Пыхтел кавалер самоваром,
И был он до пояса ей.

В сторонке от смеха и пляса
В сверкающий свадебный чан
Баранье вареное мясо
Бросал не спеша Сулейман.

Спиной уперевшийся в бочку,
Трезвейший из всех земляков,
Откусывал он по кусочку
От самых мясистых кусков.

С тарелкою сырников белых
Присел Амирхан на порог
И, сколько, смакуя, ни ел их,
От них оторваться не мог.

Рашиду досталось от тещи
(Ах, как же такое простить!) :
Из Итля — чего уже проще? —
Забыли Гаджи пригласить.

И тех, кто не мог в опьяненье
Ни шагу пройти уже сам,
Любивший читать наставленья
Сайд разводил по домам.

Мансур поругался с Гимбатом,
И начался пьяный скандал.
Кто правым был, кто виноватым,
Аллах бы — и тот не сказал,

Один нападал на другого,
Брань сыпалась, словно картечь.
И русское хлесткое слово
Вплеталось в аварскую речь.

Вдруг с крыши, как будто с насеста,
Дагат закричал петухом.
«Эй, люди, смотрите, невеста
Идет танцевать с женихом! »

И три зурнача на ступеньке
Напомнили вмиг о себе.
Орехи, конфеты и деньги
Летели под ноги Супе.

Она танцевала неловко,
Прямая, как будто стрела.
И скрыть дорогая обновка
Больших ее рук не могла.

Мальчишки карманы набили
Конфетами разных сортов,
И вниз головою ходили
Пять свадебных ловких шутов.

И снова лезгинка звучала,
Взлетали папахи в толпе.
О горская свадьба, немало
Веселья и грусти в тебе!

Луна поднялась над вершиной,
И тут в полумраке двора
Послышался крик петушиный:
Сигнал — расходиться пора.

Гость свадебный, трезв или пьян ты,
Пора этот дом покидать.
Устали уже музыканты,
И ждет новобрачных кровать.'

И все разошлись. И не так ли,
Как в логове волчьем коза,
Стояла в Османовой сакле
Невеста, потупив глаза.

* * *

«Салам! Поздравляю. Ты дома!
Стяни-ка с меня сапоги,
Жмут, словно они не из хрома,
Полегче… Не вырви ноги.

Вот так! Хорошо! Молодчина!
С тобой мы поладим, поверь.
В таз воду налей из кувшина
И ноги помой мне теперь.

Послушною будь, как жена, ты.
Эй, что отвернулась? Ужель
Забыла о том, что должна ты
Стелить нам обоим постель?

Ну-ну! .. Да не стой же ты пешкой!
Одежу на стул положи.
Ночь с клюв воробьиный… Не мешкай.
Что сказано? .. Лампу туши! »…

Подумал с тоской, как на тризне:
«Сердца ваши бьются не в лад:
Такой бы супружеской жизни
Могла б ты не знать, Супойнат.

Лишишься ты имени даже.
И так поведется у вас:
«Эй! » - коротко муж тебе скажет,
И ты отзовешься тотчас.

Где печь, разгораясь сердито,
То фыркнет, то выстрелит вновь,
Половник, кастрюлю и сито
Вручит тебе завтра свекровь.

Крутись, мол, невестка, на кухне,
Тебе отдыхать недосуг…
Нарядные платья и туфли
Ты спрячешь в глубокий сундук.

В нем будут лежать без отрады
Годов они много — не дней.
На свадьбу все эти наряды
Подаришь ты дочке своей».

* * *

Читатель, с тобой я согласен:
Покинув османовский двор
Пора бы вернуться нам к Асе,
Продолжить о ней разговор.

Ты прав. Да что делать с Супою, -
Нейдет из моей головы.
То, вижу, шагает тропою
С тяжелой охапкой травы.

То чистит опять у порога
Осману она сапоги.
Спит мало. Работает Много.
Темны под глазами круги.

Тверды на ладонях мозоли,
И под вечер ноет спина. 
Приходится в доме и в поле
Трудиться Супе дотемна.

Она — не чета дармоеду.
Ей отдана кухня в удел,
Но в рот попадает к обеду
Лишь то, что Осман не доел.

Не вынесет сора наружу,
Хоть муж изобьет — все равно,
Ее уважение к мужу
В покорности заключено.

Жена у Нафи захворала.
Сам воду принес он в обед.
Супа, засмеявшись, сказала:
«Подмочит свой авторитет! »

Слова эти слышать мне больно.
Бог мой, до чего же глупа
Лихую судьбу добровольно
Избравшая в жизни Супа!

Пускай не о ней эта повесть,  
Но должен, о женщина гор,
Я прямо, как требует совесть,
Сказать тебе нынче в укор:

Разумно от пороха спички
Подальше держать, а душой
Быть глупо по старой привычке
В сторонке от жизни большой.

Идешь по камням ты, хоть рядом
Дорога открыта для всех.
Ждешь, хворая, знахарку на дом,
Хоть доктора вызвать не грех.

Не сядешь с мужчинами вместе
К столу ты.
«Садись, не робей! »
Как мужу не бить тебя, если
Сама говоришь ему: «Бей! »

Сама виновата, коль ныне
Считаешь, прабабкам под стать,
Что ты недостойна мужчине
«Салам! », повстречавшись, сказать.

По темным углам перед светом
Не прячься ослепшей совой.
Мужчин уважай, но при этом
Их ниже не будь головой!

Растет моя дочка.
До свадьбы
Немало воды утечет.
Но все же сегодня сказать бы
Хотелось мне, глядя вперед:

Коль буду, насупившись тучей,
Я вроде Али виноват,
Пусть из дому дочь моя лучше
Уйдет, как ушла Асият!

* * *

Достигнув в пути перевала,
Мы смотрим вперед с высоты…
Я рад, Асият, что не стала
«Османовой Асею» ты.

Во мглу погрузились нагорья,
Туман по ущельям клубя,
Ушла босиком ты, и вскоре
Подружки догнали тебя.

Догнали. Гурьбой обступили.
Сняла свои туфли Марин:
«Возьми. Мне другие купили,
Размер у нас вроде один».

Жакетом укрыв твои плечи,
Сказала Айша, в свой черед:
«Он теплый, из шерсти овечьей,
К тому же тебе он пойдет…»

Тебя от семьи отлучили,
Ушла ты из дома отца,
Но на стороне твоей были
Аульских подружек сердца.

Их чувства тебя согревали.
Уже позади перевал.
И ветер в бескрайние дали
Лететь тебе с ним предлагал.

А речка умчаться по склонам
Звала тебя с ней заодно…
Но вот уже в центре районном
Беседуешь ты в районе.

И под вечер в этом селенье,
Найдя у знакомых приют,
Перо обмакнув, заявленье
Ты стала писать в институт.

Лиловые сохли чернила,
Сливались с тревогой мечты. 
В четырнадцать строк уместила
Свою биографию ты.

В таком родилася году, мол,
В таком-то, мол, в школу пошла.
А сколько я дум передумал,
Дней сколько провел у стола!

И с осени рыжей к апрелю,
Глянь, сколько я строк написал,
Но в них про одну лишь неделю
Я жизни твоей рассказал.

Была бы, конечно, ты рада
На почту тотчас поспешить,
Да две фотокарточки надо
К бумагам еще приложить.

И утром по улочке тесной
Дошла до второго угла
И тут фотографии местной
Шедевры увидеть смогла:

Вот скачки.
Лихой из Гуниба
Наездник, а чуть в стороне
Гафурова Абуталиба 
Портрет, что запомнился мне.

Вчерашний лудильщик, он скуки
И часа не знал одного,
С набухшими жилами руки
Лежат на коленях его.

Подтянутый летчик в пилотке,
А вот вся семья, словно взвод, —
Старик поседелый в середке,
Со дней Шамиля он живет.

Доярка со знатной коровой,
С колхозной отарой чабан.
На белой подушке пуховой —
В чем мать родила — мальчуган.

Красавица с гордой осанкой,
С портфелем — ученый пострел,
Водитель такси — за баранкой,
На бочке верхом — винодел.

А рядом, поднявшая бубен,
На сцене артистка Муи.
Она исполняла здесь в клубе
Любимые песни свои.

По узенькой тропке кремнистой
Вершину, что в дымке видна,
Идут штурмовать альпинисты,
Меж ними горянка одна.

Молоденький киномеханик —
Любимого дела знаток.
Чуть выше — народный избранник:
Над сердцем багряный флажок.

Цовкринские канатоходцы.
Из Итля Кура, что здоров
И весит, как сам признается,
Без малого десять пудов.

На каждом мужчине папаха.
Доступно здесь чудо вполне:
Смотри-ка, вот агент соцстраха
На вздыбленном снялся коне…

Фотограф, хоть я и потрафил
В стихах тебе, глянь-ка вокруг:
Жизнь ярче любых фотографий,
Пойми меня правильно, друг.

А день разгорался погожий…
Перо мое, к делу быстрей!
Фотографа звали Сережей.
Вот Асю увидел Сергей.

Он, галстук поправив зачем-то,
Сказал: «Заходите. Прошу».
«Две карточки мне. К документам».
«Для вас что хотите. Прошу».

И вот ты застыла на стуле,
Назад отступил он на миг.
«Головку слегка перегнули.
Вот так. Улыбнитесь! Вот так! »

Побыв под накидкою черной
Согнувшимся, как старичок:
«Снимаю! » — сказал и проворно
Сиял желтый с трубы колпачок…

Увидел я снимки назавтра
И был огорчен как поэт.
Нет, это не Ася. Неправда!
Вот я нарисую портрет.

Взгляните: на этом портрете,
Как день, ее щеки белы,
Алей, чем восток на рассвете,
И, будто бы вечер, смуглы.

А брови — летящие птицы.
Такие встречал я порой
У женщин в казачьих станицах
И в селах над быстрой Курой.

Как мне, вам нисколько не странно,
И вы не смеетесь в усы,
Что родинку дочь Индостана
Рисует на лбу для красы.

Здесь должен я без промедленья
Сказать, что, темней, чем агат,
На левой щеке от рожденья
Есть родинка у Асият.

А стан ее тонок, как будто
У стройных черкесских невест.
А косы такие, что трудно
В один описать их присест.

Когда я на Асины косы
Гляжу, то, поверьте, друзья,
Мне кажется, будто с утеса
Два черных сбегают ручья.

Их утром, бывало, в ауле
Она расплетет у окна,
И словно полночного тюля
Окно заслоняет волна.

Всю жизнь бы, до смерти хотелось
Мне петь о глазах Асият.
В них робость, и нежность, и смелость.
Сражает сердца ее взгляд.

С днем каждым в горах хорошея,
Красавицей стала она.
И грудь, и улыбка, и шея
Достойны, клянусь, полотна.

О бедный фотограф, как многим,
Тебе не везет по сей день!
Ведь ты аппаратом треногим
Лишь снял ее облика тень.


* * *

С ветвей утомившихся свесясь,
Пылают хурма и кизил.
Богатства созревшего месяц —
В права свои август вступил.

И, схожий с зеленой подушкой,
Забытой на старом ковре,
Стог сена с широкой макушкой
Сверкает росой на заре.

Птенцы повзрослели и круто
Взвиваются в небо, парят…
И вызов из пединститута
По почте пришел к Асият.

В надежде она и тревоге,
В сомненьях она и тоске,
У края Хунзахской дороги
Стоит с чемоданом в руке.

Никто ее не провожает,
Стоит у дороги одна.
И руку опять поднимает,
Завидев машину, она.

И вскоре, сжимая баранку,
Ей крикнул водитель: «Садись!
Пешком ты ходила, горянка,
И так уже целую жизнь! »

И скрылась с певучим сигналом,
Вздымая по ветру дымок,
Полуторка за перевалом —
Царица районных дорог.

И в сторону горской столицы
Отправились вслед Асият
Поля невысокой пшеницы,
Гривастый, как лев, водопад.

Сердечные песни Махмуда,
И отчего дома порог,
И гребень вершины, откуда
Срывается шумный поток.

Проклятье отца дорогого,
Кинжала его лезвие,
И матери горькое слово,
И тайные слезы ее.

Читатель, с судьбою не споря,
И мы, оглянувшись назад,
Последуем на берег моря
За нашей с тобой Асият.

Submitted: Sunday, February 09, 2014
Edited: Monday, February 10, 2014

Do you like this poem?
0 person liked.
0 person did not like.

Read this poem in other languages

This poem has not been translated into any other language yet.

I would like to translate this poem »

word flags

What do you think this poem is about?

Comments about this poem (The woman of a mountain (The berg-ine) 1.3 Rasul Gamzatov by Yuri Starostin )

Enter the verification code :

There is no comment submitted by members..

Trending Poets

Trending Poems

  1. The Road Not Taken, Robert Frost
  2. Daffodils, William Wordsworth
  3. If You Forget Me, Pablo Neruda
  4. As I Grew Older, Langston Hughes
  5. Invictus, William Ernest Henley
  6. Still I Rise, Maya Angelou
  7. Fire and Ice, Robert Frost
  8. Do Not Go Gentle Into That Good Night, Dylan Thomas
  9. To an Athlete Dying Young, Alfred Edward Housman
  10. Stopping by Woods on a Snowy Evening, Robert Frost

Poem of the Day

poet Alfred Edward Housman

The time you won your town the race
We chaired you through the market-place;
Man and boy stood cheering by,
And home we brought you shoulder-high.

...... Read complete »

   

Member Poem

New Poems

  1. Tears Of Love II, Edward Kofi Louis
  2. Pumpkin Pie, Ima Ryma
  3. '' Even Animals Look After Their Own '', bri mar
  4. With The Works Of Your Hands, Edward Kofi Louis
  5. On Earth Humans, Sari Mavi
  6. Being Exposed, Edward Kofi Louis
  7. Ignorance.., SALINI NAIR
  8. Sweet Tea!, Edward Kofi Louis
  9. John Masefield - Vagabundo, Paul Abucean
  10. The Warped Human Minds, rajendran muthiah
[Hata Bildir]